 Звери у Юрия Дурова делали примерно то же, что и у Владимира Дурова. Морские львы жонглировали и балансировали колпачками и мячами, ластами аплодировали друг другу, требовали рыбы, ударяя ластом по животу. Слон переступал через лежавшего дрессировщика и носил его на хоботе. Лиса перепрыгивала сквозь кольцо с сидевшим наверху петухом. Работали у Юрия Дурова обезьяны, собаки, верблюд, пони, попугаи и другие животные.
Были у Юрия Дурова и такие трюки, которых Владимир Дуров не показывал.
Так, например, морской лев балансировал цилиндром, собаки с пожарными
касками на головах карабкались по высокой лестнице и оттуда прыгали в
растянутый брезент.
Но, несмотря на схожесть многих трюков, между Владимиром и Юрием
Дуровыми существовала и разница. Владимир Дуров был мягче, лиричнее.
Юрий Дуров, высокий, с прекрасной фигурой, скорее был, выражаясь языком
театральных амплуа, героем, даже героем-резонером, но только в высоком
смысле этого слова. С момента выезда Дурова на арену в маленькой
щегольской пролетке, запряженной тремя пони, и до заключительного
монолога:
И сон слетит к нам бархатною птицей,
И снова мы увидим цирк во сне.
И мне, наверно, публика приснится,
А вам, быть может, Дуров на слоне,—
который он читал, объезжая арену на хоботе слона, зрители все время
видели в этом номере перед собой особого рода клоуна, немножко
холодного, но блестящего, слегка резонерствующего, но умного, иногда
декламирующего, но хорошо читающего.
|
Звери на арене 
